У мира молния разъехалась по шару.
И через зубья где-то в Африке,
пешком я вышел из себя наружу,
а я другой внутри остался,
поставил чайник и пошёл к соседу.
И вот досада, по пути споткнулся
об угол зáгнутый задравшейся дороги.
Под ним нашлась ещё дорога.
Занятно... Понял: обувь надо скинуть
и босиком по ней шагать вперёд.
А наверху – изнанка той дороги,
вся в швах и нитках – шита второпях,
из швов висят лохматые концы.
Один из них – распущенный стежок
на мягкой белой распашонке на младенце,
которую отец застёгивает нежно.
Берёт, прижав к груди, – и нервно, и с восторгом,
и разом страх: и сжать, и уронить.
Когда ладошка палец обнимает,
кого кто держит – не понять;
кто у кого теперь опора?
А небо держат две прищепки,
зажав верёвку цепкими зубами,
чтоб шкодный ветер с крыши не стащил.
И к девяти оно уже в шкафу,
на полке тихой стопкой покемарить.
С утра из шкафа выскочит среда,
плащ неба нацепив себе на плечи
и вместе с массами в трамвае на работу,
где все завидуют ленивому коту,
в лучах фотонов греющему шерсть.
Вдова погладила кота и позвонила
супругу – а звонок идёт из сумки.
Не всякий ушедший становится прошлым.
Однажды уехав на пару недель,
вернулся из отпуска Саша свежее,
и в чашке забытой увидел случайность.
Так Флеминг нашёл, чем лечить от инфекций,
и с этим бы Оскар Уайльд уцелел,
и можно теперь не бояться царапин:
мальчишка три раза срывался на землю,
и руки саднят, и колени разбиты,
но всё же добрался и персик умял.
Спускаясь, случайно второй зацепил,
а девочка с жабой огромной в кармане
шла мимо и ловко поймала его.
Ведь карты всегда наугад и зигзагом,
а дальше играй, как умеешь, и сам.
***
Эники-беники,
ели вареники,
пока А и Б
верхом на трубе
чинили её с матеркáми.
В тапочках-лапочках,
халатик в заплаточках,
Ожиданье болтало ногами.
В мятой рубашечке,
грызя карандашичек,
Нетерпенье стучало ногтями.
На подоконнике,
в общаге во дворике,
за всем наблюдали часами.
***
Софит гудит, разрезав тишину.
Отец с младенцем луч переступил
и сел на кресло рядом со вдовой.
Среда вошла, с плаща роняя капли неба.
Прожектора пятно гоняет кот.
Уайльд и Флеминг тихо о погоде
ведут беседу. Девочка Серова
глядит с картины, с персиком в руках.
А рядом с ней ободранный мальчишка
мозгует, как достать его из рамы.
А Станиславский Костя снова на премьере,
бежит в партéр, волнуясь и потея,
кричит: «Где текст?» – и все удивлены.
Особенно суфлёр, сидящий в зале:
«А я-то думал, он у вас!»
История на сцену так и не попала,
в историю попали каждый сам собой.
Спектакль не поставлен, не стоит, а ходит,
спустившись в зал, он бродит меж рядов,
сквозь реплик дождь, вживую и без текста.
***
Эники-беники
доели вареники,
и в театр махнули гурьбой.
С биноклем-моноклем
со стёклышком-блёклышком,
Ожиданье болтало ногой.
С бантиком-шмантиком,
на платьице с кантиком,
Нетерпенье крутилось юлой.
С балкончика-трончика,
под самым плафончиком,
вдвоём и без слов, не впервой,
по пальцам считали
всех тех, кто достали
билет на спектакль с собой.
***
Два пальца свелись в телефоне на карте,
масштаб уменьшая до целого шара,
чья молния так и осталась открытой.
В проём заглянул и почуял движенье.
Спросил я: «Зачем это всё происходит?»
«Давай застегни, а то дует оттуда».
Без слов застегнул и пошёл по делам.